Вспоминая. Глава 5.

Добавлено в закладки: 0

Вспоминая

– Да, – сказал Фёдор Ильич, послушав рассказ Юрия. – И не такое бывает. – Я тоже много чего, сынки, в войну повидал, хоть и пацаном был. Могу рассказать, если хотите.
Мы все согласно закивали головами. Фёдор Ильич, помолчал немного, а потом начал своё повествование:
– В наш город, как началась Великая Отечественная война, немцы сразу пришли. Какие-то семьи успели эвакуироваться, а нашей семье ехать было некуда. Так и остались мы жить на оккупированной немцами территории. Отец мой, командиром был. И участником не одной войны. Великая Отечественная война была у него уже третьей по счёту. Он и в Гражданской войне участвовал, и в войне с белофиннами. В звании отец ходил и на фронт уехал сразу. Мы всей семьёй – с мамой и двумя сёстрами (старшей и младшей) провожали его на вокзал. До самого эшелона проводили. На вокзале людей тьма-тьмущая. Бабы в голос воют. Да и как не выть? Не знают, свидятся ли ещё, нет ли на этом белом свете. Молодые солдаты, помню, все песни пели, бодрились. А наша мама все время плакала. Проводили мы отца и грустные вернулись домой. Я говорю младшей сестрёнке Лилии:
– Лилька, айда на косогор, там увидим, как наш папа на поезде едет.
Побежали мы с сестрой на косогор, откуда поезда проходящие видать. Дом-то наш около железной дороги стоял. Стоим на пригорке и смотрим, как проходят эшелоны с военными. Мы им руками машем, и они нам в ответ машут. А Лилька машет ручкой, плачет и кричит:
– Папа, папа, не уезжай.
Насилу я тогда её успокоил, привёл домой всю в слезах. Мать трёпку мне задала:
– Зачем сестру на косогор водил?! Расстроил только!
Да я ведь хотел, как лучше. Не знал, что сестра заплачет. Хотя самому тоже не сладко было, глядя на уезжающих на фронт солдат.
Ну, так. Пришли вскорости в город немцы. Какая-то «добрая душа» мигом указала на наш дом:
– Вот в этом доме семья командира проживает.
Немцы сразу к нам, конечно, пришли. Выгнали нас из дома на улицу, говорят:
– Здесь мы жить будем.
Мать моя спрашивает их:
– А нам куда идти?
Махнули рукой:
– Идите, куда хотите.
– Что же, – говорит мать, – и в сарае нам, что ли нельзя пожить? Пропадут же зимой ребята, замёрзнут.
– Ладно, – отвечает матери какой-то немец в погонах, по всему видно, их офицер, – в сарае можно. Только убираться ты у нас будешь. Полы мыть и готовить.
Согласилась мама. Куда деваться ей было?
Так и стали мы в сарае жить, а немцы в нашем доме. Мать с самого утра уходила к ним на подёнщину: убирала, стряпала, часто им картошку варила, а картофельные очистки в ведро складывала. Разрешали ей немцы это ведёрко с очистками с собой забирать. Только мама на его дно мелкую картошку клала, а сверху шелухой картофельной прикрывала. Подозрительными были немцы. Все досматривали и даже очистки картофельные просматривали, не украла ли она чего? Не несёт ли с собою что? Но солдатам не охота было в ведре с грязными очистками ковыряться, руки свои марать. Копнут разок, другой сверху – нет вроде ничего, разрешают забрать с собой. Мама домой придёт, шелуху вывалит на пол, достанет мелкой картошки. Отварит её нам. Поедим картошки, вроде и заморили червячка. Но до такой простой еды не все немцы охочи были. Заметил я как-то, что некоторые из них лягушек на нашем пруду ловят. Думал: «С чего бы это?». А потом смекнул – едят они лягушек. Тогда и я стал ходить на пруд и ловить лягушек. Наловлю ведро лягушек – немцам снесу. Они рады, улыбаются. Взамен ведра лягушек буханку хлеба с банкой тушёнки дают, а кто пожаднее – пачку галет. Но ведь и галеты все ж еда… Н-да,.
Через каждые две недели проходила у немцев дислокация войск. Съезжали они с нашего дома, из других домов и, вообще, из нашего города. Куда уходила их часть не знаю, но на их место приходили новые части. Так что дому нашему пустовать не приходилось. Однажды уехала одна часть, а заместо тех другие прибыли. И в нашем доме злющий немецкий офицер поселился. Кричит на своих солдат, разрывается. А на нас исподлобья смотрит. Сам маленький, толстый. С усиками на жирной физиономии. Глаза у него голубого, но какого-то водянистого цвета были. А как злиться начинает, так и вовсе стеклянными кажутся. Все время при оружии ходил. Иные, бывало, вытащат из кобуры пистолет, или возьмут винтовку свою, на солнышке разложат, чистят. А этот – со своим пистолетом не расстаётся. Уж не знаю, когда он его чистил. По ночам что ли? Я ни разу не видел, чтобы днём… Н-да…
В один из дней, когда этот злющий немец у нас квартировался, вызвали их всех куда-то. И он ушёл, и солдаты. Как так оказалось, что никого не оставили немцы из своих караулить помещение, не знаю. Да только ушли они все. Прокрался я в дом. Батюшки, а там на столе банка с вареньем стоит. Вот хорошо! Хотел поесть его, но тут вспомнил про Лильку и то, что она тоже голодна. Вернулся я в наш сарай (мамы и старшей сестры Вали дома тоже не было), а Лилька в углу сидит на тряпье и с матерчатой куклой играет.
– Лилька, – говорю, – варенья хочешь?
– Хочу, – отвечает. А глазёнки её так и заблестели.
– Бежим к нам домой, там у немцев варенье на столе стоит. Наедимся, – предлагаю ей.
– А, вдруг, они вернутся? – спрашивает Лилька.
– Вдруг, не вдруг, бежим, пока их нету.
Побежали.
Наелись мы в тот день варенья всласть. Точнее – это не варенье, а джем яблочный был. Весь джем мы съели и даже край банки вылизали.
– Ох, наелась, – говорит мне Лилька и улыбается. А рот у самой в джеме весь.
– Домой тогда, в сарай пошли, раз наелась, – отвечаю ей.
– Молодец ты, спасибо, – говорит мне Лилька.
А я расхрабрился, после её похвалы. Стал по сторонам озираться. Увидел, что в одном углу какие-то коробки стоят. Подумал, что это галеты в пачках. Очень уж те коробки на галетные коробки похожи были. Ну, точно, как те коробки, которыми со мной немец за лягушек «расплачивался».
– Смотри, Лилька, галеты в углу стоят. Давай, возьмём с собой, – предлагаю ей.
– Давай, – отвечает Лилька.
Взял я несколько коробок. А они – тяжёлые.
«Ничего себе весят. Немцы, наверное, до отказа их галетами набили», – подумал.
Потащили мы эти коробки в наш сарай. Поставили в угол. Не стали сразу открывать. Не хотелось нам кушать, ведь уже до этого джема от пуза наелись. Лилька на тюфячке примостилась, я тоже прилёг рядом. Замотался в какие-то тряпки, чтоб теплее было, и заснул. Как мамка с сестрой воротились, как немцы возвратились, не слыхал я до того крепко спал.
Проснулся я от крика. Вздрогнул, открыл глаза. Вижу – тот самый офицер, что злой, стоит в дверях, размахивает пистолетом и, плюясь слюной, кричит матери:
– Где твой сын Федька?! Где Федька?!
В сарае сумрачно было, и не увидел меня, замотанным в тряпье, офицер. Да и где меня или Лильку увидеть ему было? Мы худенькие, щуплые – кожа да кости. Ведь все дети войны, так сказать, худющими были от недоедания. Чудом выжили.
Я встал с тюфячка и подошёл к офицеру:
– А вот он я, дяденька.
Он как ударит меня по лицу. И все пистолет мне под нос тычет. У меня от его удара искры из глаз посыпались. А он схватил меня за шиворот и орёт:
– Где патроны? Где?!
– Какие такие патроны?! – спрашиваю.
– В коробках, – орёт офицер.
Я ничего не понимаю. Да ещё и ударил. Больно ведь. Сквозь боль голова не особо соображает.
Тут моя мать взяла из угла коробки с галетами, что мы с Лилькой притащили. Показала их немцу.
– Не эти ли? – спросила она его.
Он, как их увидел, меня сразу отпустил.
– Они, – говорит.
Оказывается, напутал я. Думал, в коробках галеты домой принёс. Так нет, в коробках не галеты, а патроны оказались. Пересчитал офицер коробки. Увидел, что все на месте и не вскрыты, забрал их и ушёл. Но вскоре вернулся. Только без коробок вернулся. Выволок меня на улицу и избил. Не покалечил. Но бил больно. И побои его я навсегда запомнил. И его запомнил. А когда к утру боль поутихла, решил:
«Нет, фриц, лягушек от меня ты не дождёшься. Кое-чего почище увидишь!»