Вспоминая. Глава 4

Добавлено в закладки: 0

Вспоминая

Юрий, устроился поудобнее и начал:
«Городок, в котором мой дедушка Андрей и бабушка Ира раньше жили, где моя мама и сестра её (моя тётка) родились, небольшим был. Но, несмотря на его маленькие размеры, город считался солидным, ибо через город железная дорога пролегала. А это в довоенное время – о-го-го, как ценилось! Транспорта особого не было. Добираться до областного центра, а иногда и до столицы на перекладных или оказией приходилось. А тут – железная дорога. Сел на поезд, и тот доставит тебя прямым ходом туда, куда надо. Да, мой дед машинистом и стал, только уже после Великой Отечественной войны. А к началу войны, он как раз школу окончил. Но когда Германия войну нам объявила, и началась всеобщая мобилизация, тут же пошёл в военкомат, чтобы на войну уйти. Но его на фронт не взяли, отказали по причине его возраста, сколько он не просился.
– Молодой человек, вам едва восемнадцать исполнилось, возраст у вас не подходящий, – ответил ему военком. – Когда подрастёшь, тогда и отправим на фронт. И в тылу тебе работа найдётся. Так что придётся на время забыть о фронте.
Вздохнул дед Андрей, да делать нечего. Тут ничего не попишешь. Остался в тылу. И впрямь нашлась ему работа: разнорабочим на железной дороге работал. Помогал расчищать и убирать железнодорожные пути. Потом ещё где-то работал. В то время он, конечно, ещё женат не был. Дружил только с нашей бабушкой Ирой. Она, кстати, с первых дней войны пошла работать в госпиталь санитаркой. Виделись они редко, потому, как работали. Но все же улучали минутку встретиться и словом перемолвиться. А вскорости оказался наш город в оккупации: немцы в город нагрянули, ввели комендантский час. Но дед, без дела не сидел, по хозяйству матери помогал и прочее. И однажды дед вот в какую передрягу попал. Расскажу с его слов, так, как он рассказывал про это мне:
«В тот день задержался я у своей родни. Опасались мои близкие, что немцы угонят меня в Германию на работу. У тётки моей кто-то из знакомых ушёл в партизаны. Вот она и хотела меня у них спрятать. Но дело это было рискованное. И семью мою могли немцы расстрелять, увидев, что я исчез из дома. Покидать свою местность строго запрещалось в оккупации. Долго мы с ней об этом говорили. Но, так ничего и не решили. А за окном уже стемнело. И комендантский час вот-вот начнётся. Как быть? Остаться у тётки? А если немцы к нам домой заглянут и меня там не обнаружат? Решил окольными тропами пробраться к себе домой. Дороги в моем городе я знал, как свои пять пальцев и потому для меня не составляло труда выбирать обходные пути от центральных дорог, кишащих немецкими солдатами. В какой-то момент, сам не знаю, как так получилось, вспомнил о своей Иринке, и стал думать над тем, как бы свидеться мне с ней пошустрее, вот бдительность маленько и потерял. Нет, о комендантском часе я помнил и о том, что к немцам в лапы лучше не попадать, тоже знал, но в какой-то момент маху дал. Свернул с одной тропинки к домам, а тут, навстречу мне немцы с автоматами показались. А я иду прямо к ним. Убежать хотел, но поздно – увидели они уже меня. Если побегу – пристрелят на месте. Так и пошёл к ним навстречу. Поравнялись мы и один из них на ломанном русском спрашивает:
– Кто вы есть такой?
Ну, я и отвечаю им:
– Я Андрей Кузнецов.
– А что ты, Кузнецов Андрей, ночью в городе делаешь? Разве ты не знаешь, что введён комендантский час и за нарушение его расстрел тебе грозит? – продолжает спрашивать немец.
Правду оккупантам сказать, что я у тётки был, никак нельзя. Допытываться станут по какому делу. Не на пироги же ходил, говорить. Кто поверит? Подозревать начнут что-нибудь – в комендатуру свезут, допросят, а то и пытки применят. А там и расстреляют.
Говорю немцам, что мол, невеста у меня есть, и к ней в гости ходил. Что люблю её очень и в разговорах с ней не заметил, как и время комендантского часа наступило.
Улыбнулся криво немецкий офицер:
– Любишь, значит, свою невесту? Мы в комендатуру тебя свезём, там и выяснят, правду ли говоришь. А пока вместе со всеми до утра на элеваторе посидишь.
Повернулся он к своим солдатам и что-то сказал им на немецком языке. Те связали мне руки за спиной и повели куда-то под конвоем. Подводят к грузовику. Гляжу, а в нем много наших уже находится. Все повязаны. И меня туда же, в этот грузовик пихнули. Среди пленных бедолаг, пойманных ночью, как и я, увидел я знакомого мне парня Степана, ровесника моего. У него тоже кто-то из близких в партизаны ушёл, в лесах скрывался. Кивнул ему, и он мне. Поговорить с ним в машине не удалось, ибо с нами сидело несколько конвоиров. Но переглянулись мы. Решил я, когда привезут нас на элеватор, поближе к Степану пристроиться. Созрел у меня в голове отчаянный план. Я часто, ещё мальчишкой, бегал на тот элеватор, куда везли нас на грузовике. Город ведь небольшой, и элеватор был всего один на город. Все закоулки и щели на элеваторе знал. Я также понимал, что, если привезут меня немцы утром в комендатуру – расстрела не избежать».
Юрий на минуту замолк, чтобы перевести дух. В этот момент в проёме нашего купе возник высокий, грузный старик. Одет он был в серые брюки и белую рубашку, поверх которой была надета зелёная вязаная безрукавка ручной работы. Он посмотрел на нас из-под кустистых бровей, но в его глазах я заметил какую-то задорную искру.
– Про войну рассказываете? – спросил он Юрия.
Тот кивнул.
– Я нечаянно услышал вашу беседу. Можно и мне послушать? – задал он нам вопрос.
– Конечно, конечно, – ответили мы.
Александр Иванович и Иван Петрович подвинулись, освобождая место старику. Он уселся напротив меня и Юрия.
– Будем знакомы. Я Фёдор Ильич, – он протянул нам руку.
Мы по очереди пожали ему руку и представились. Я заметил, что на его руке не хватает нескольких пальцев.
После обмена рукопожатиями, Фёдор Ильич сказал, обращаясь к Юрию, без обиняков перейдя на «ты»:
– Ты, Юра, продолжай, не робей.
Юрий смущённо кашлянул. Видимо его смутил тот факт, что совершенно незнакомый человек заговорил с ним на «ты». Но, если честно, то все мы годились старику в сыновья. И Юрий это понимал, как и я. Потому, слегка помедлив, Юрий продолжил свой рассказ о деде Андрее:
«Вот приехали мы на элеватор. Вытолкали нас немцы из грузовика. Дула автоматов к спинам приставили и в сторону элеватора указывают. Мол, нам туда идти. Так под дулами немецких автоматов вогнаны мы были в здание элеватора. Впрочем, я ухитрился рядом со Степаном оказаться. Элеватор, конечно, на тот момент времени находился в бездействии. Оказались мы в силосном цехе с силосными люками. Я глазами мигом оглядел элеватор, нету ли каких открытых люков. И хоть темно было, и освещался элеватор лишь светом от фонарей немцев, заметил, что один из люков открыт, хоть и не полностью. Очень я этому тогда порадовался. Два немецких солдата стали у дверей охранять, а остальные немцы куда-то ушли. Слышно было только, как на улице затарахтел грузовик. Уехали, значит. Сели мы прямо на пол. Я придвинулся к Степану и шепчу ему в ухо:
– Один силосный люк приоткрыт, слышишь?
– Ну и что? – тоже шёпотом отвечает Степан.
– Уйдём через него, – говорю.
– Да ты что?! Расстреляют, если поймают. А ведь ещё и убежать надо отсюда, а руки то связаны.
– Это ещё бабка надвое сказала, поймают или нет, – возражаю я ему. – А вот ежели немцы привезут нас с тобой в комендатуру, Степан, и прознают, что среди наших близких партизаны есть, тогда точно нам не жить. Предатели и среди своих водятся. Кто знает, как дело обернётся?
– Что же ты предлагаешь? – тихо спросил, пригорюнившись, Степан.
– А вот что! Поговорим незаметно с нашими, пусть они песню какую споют, да погромче. Мы под шумок и драпанём через люк. А там, дай Бог, мне только до дома добраться. У моей тётки знакомые в партизанах, да и у тебя тоже кто-то из родни там. В окрестных лесах прячутся. Уж я-то уж знаю, как им весточку подать. Да и ты, наверное, знаешь, как. Авось, и этих горемык вызволить успеют.
Я повёл головой в сторону остальных пленных. Степан тут же придвинулся к рядом сидящему пожилому мужчине с густыми усами на лице и что-то ему на ухо зашептал. Тот согласно в ответ кивнул и что-то шепнул другому пленному. Так у нас появились сообщники. Мужик, которому Степан первому про наш побег шептать начал, пододвинулся ко мне и тихо сказал:
– Ты не один тут такой, кто хотел бы убежать. И я бы тоже ноги в руки и, айда отсюда. Но ты молодой, тебе ещё жить да жить. А я всё-таки жизнь видел. В партизанах у тебя кто-то, говоришь? Да, их помощь нам бы, ох, как пригодилась. Но одной песней тут не отделаешься, паря. Мы вас прикрыть должны своими спинами, чтобы немцы не видели, как вы в люк будете лезть. И уж если уцелеете, про нас не забудьте. Помогите, если сможете!
– А то как же! – пообещал я.
Тут немецкий солдат-охранник направил фонарь прямо на нас:
– О чем говорите? Отвечайте!
Усатый тогда встал и сказал:
– Да вот, песню хотим петь. Петь песни можно?
– Спать надо, – ответил солдат и хмуро посмотрел на усача.
– Не спится, – развёл он руками.
– Тогда пой, – немец зевнул.
Другой солдат-охранник что-то резко сказал этому на немецком. Но он махнул рукой – дескать, пусть поют.
Мужики наши пленные сдвинулись потеснее так, что мы со Степаном за их спинами оказались, и что есть мочи запели: «Нам песня строить и жить помогает». Я понял, время пришло. Лёг на живот и пополз к приоткрытому люку – он рядом был. Степан за мной. Не услышали нашей возни немцы.
– Первым лезь, – сказал мне Степан.
– С Богом, – ответил я ему и протиснулся в люк.
Больше всего я боялся за то, что немцы услышат, как мы со Степаном по трубе ползём. Но Бог миловал. Наши пленные песни орали так громко, хоть уши затыкай. После первой песни они запели:
«Нас утро встречает прохладой,
Нас ветром встречает река,
Кудрявая, что ж ты не рада
Весёлому пенью гудка?»
Выполз я из силосной воронки на нижнем этаже весь чумазый, в зерновой трухе. Оказался рядом с конвейером. Чуть погодя и Степан показался.
– Вон оконце разбито, Степа, через него полезем, – указал я ему на разбитое окно в нижней части элеватора.
– Только поглядим, нет ли фашистов поблизости. Да руки бы развязать, аж плечи сводит от верёвок, – отвечает Степан.
У меня верёвки послабее руки стягивали, чем у Степана. Стал он на колени и развязал узел верёвки зубами на моих руках. Ну, а я, как руки освободились, тут же развязал и Степанову верёвку. Выглянули мы через окно – немцев не видать нигде.
– И куда остальная немчура подевалась? – недоумевает Степан.
– Не слыхал что ли, как грузовик затарахтел? Уехали, наверно, – отвечаю.
– Неужели все?
– Не знаю, Степа. Пёс с ними! Бежим.
Вылезли мы с ним из того разбитого окна и перебежками побежали. Я эти места хорошо знал, потому и бежал к оврагу. Степан за мной. Уже когда мы по дну оврага бежали, услышали пальбу из автоматов.
– Хватились нас немцы. Ищут теперь, – сказал Степан.
– Искать недолго будут. Их там в охране всего несколько человек, как я понял, – заметил я. – Далеко не побегут, побоятся, что другие пленные разбегутся.
Но мы стали осторожнее. Перебежками так-таки добрались до города. Распрощались там мы со Степаном, и он к себе побежал, а я, выбирая непрямые дорожки, к себе. На моё счастье, фашисты в наш дом в тот вечер не заходили. Обошлось. Рассказал все, как было матери и бабушке. И бабушка моя, сходив к тётке, передала ей, что немцы держат наших пленных на элеваторе. Ну, а та, послала об этом весточку партизанам.
Через денёк проведали партизаны элеватор. Многих смогли освободить, но многие и погибли в перестрелке. Так и не знаю, остался ли тот усач, что громче всех пел, живым или нет. Не видел его с той поры. А со Степаном мы сдружились. Да и в Германию не угнали меня немцы. Не успели. Наши войска пошли в наступление и через недолгое время наш город освободился от оккупации. А через год и меня призвали в военкомат и отправили на фронт. И Степана тоже призвали. Вместе с ним на фронт и ушли, вместе и вернулись. Только с ранениями вернулись».
– Но о том, как воевал дед на фронте, я рассказывать не стану, так как знаю об этом очень мало. И хотя дед прошёл войну, но не любил он кичиться своими подвигами и почти ничего нам не рассказывал, несмотря на то, что имел много наград. Одно скажу, со Степаном они и после войны встречались, и друг к другу в гости не раз хаживали. Вот такая история с моим дедом приключилась, – закончил Юрий свой рассказ.